Путешествие в Африку

Статья первая из серии «Карл Густав Юнг: картограф глубин»

Октябрь 1925 года. Пароход входит в порт Момбасы, и Карл Густав Юнг стоит на палубе, глядя на берег. Ему пятьдесят лет, за плечами — десятилетия клинической работы, тысячи часов с пациентами, несколько написанных книг и один грандиозный разрыв с Фрейдом, который изменил всю его жизнь. Он приехал в Африку не как турист и не как антрополог с записными книжками и классификационными схемами. Он приехал за чем-то, что не мог найти в Европе, — за живым доказательством того, что существует нечто общее для всех людей независимо от культуры, эпохи и языка. За коллективным бессознательным, которое он описывал в книгах, но которое хотел прочувствовать кожей, а не только сформулировать в теоремах.

Африка встретила его влажной жарой, незнакомыми запахами и ощущением, что время здесь течёт иначе. Не медленнее и не быстрее — просто иначе, как будто здесь измеряют что-то другое, не то, что измеряют в Цюрихе или Лондоне. Здесь не было ощущения, что нужно куда-то успеть, что-то доказать, перед кем-то отчитаться. Был просто день, который сменяет ночь, рассвет, который сменяет темноту, и люди, которые живут в этом ритме так, как жили их предки тысячи лет назад.

Юнг записывал всё это в дневник с той дотошностью, которая отличала его как учёного, и с той чуткостью, которая отличала его как человека, умеющего слышать больше, чем говорят слова. Он описывал пейзажи, разговоры, собственные сны — потому что в Африке он видел сны иначе. Более насыщенные, более архаические, как будто что-то в его психике начинало говорить на языке, который обычно молчит под слоем европейской цивилизованности.

Экспедиция длилась несколько месяцев. Они поднялись на горное плато в Кении, посетили племена, жившие так, как жили их предки тысячелетия назад, видели пейзажи, почти не изменившиеся со времён, когда человечество было ещё совсем молодым. И именно там, на рассвете, у подножия горы Элгон, произошёл разговор, который Юнг будет вспоминать всю оставшуюся жизнь.

Рассвет у горы Элгон

Старейшина племени элгони вышел из хижины до восхода солнца. Юнг наблюдал за ним через переводчика: старик встал лицом к востоку, поднял руки ладонями вперёд и замер. Не молился в привычном смысле слова, не произносил заученных формул, не совершал ритуальных движений. Просто стоял и смотрел на горизонт, где небо начинало светлеть от чёрного к тёмно-синему, от синего к серому, от серого к тому особому золотому цвету, который бывает только в первые минуты рассвета.

Юнг спросил через переводчика, что он делает.

Старик удивился вопросу. Он объяснил примерно следующее: на рассвете солнце является богом, а в полдень оно уже просто солнце. Утром оно рождается заново, и в этот момент оно священно. Нужно встречать его рождение — стоять лицом к нему, открыть ладони, быть здесь.

Юнг записал это и долго думал. Потому что то, что описывал старик, — встреча с чем-то большим в момент перехода, в момент рождения нового из темноты, — было структурно тем же самым, что он слышал от своих пациентов в Цюрихе, описывавших сны, видения, моменты особого переживания, которые меняли их жизнь. Разные слова, разные образы, разные культуры и тысячелетия между ними — но одна и та же структура переживания, одна и та же потребность встать лицом к чему-то большему и признать его. Человек у подножия африканской горы и европейский невротик в кожаном кресле встречались в одном и том же внутреннем пространстве, которое не зависело ни от образования, ни от эпохи, ни от цвета кожи.

Это и было то, за чем он приехал. Не экзотика, не приключение, не антропологические данные для академической статьи. Живое, телесное, переживаемое подтверждение идеи, которую он разрабатывал годами: что под индивидуальным бессознательным каждого человека лежит нечто общее, архаическое, принадлежащее всему человеческому виду. Слой, где хранятся образы и переживания, не приобретённые личным опытом, а унаследованные — так же, как наследуются форма костей или предрасположенность к определённым болезням.

Что такое коллективное бессознательное и зачем оно потребовало Африки

Идею коллективного бессознательного Юнг разрабатывал с начала 1910-х годов, после разрыва с Фрейдом. Фрейд считал бессознательное личным хранилищем вытесненного опыта — тем, что конкретный человек пережил и не смог переварить психически. Юнг соглашался: да, такой слой существует, и он важен. Но под ним, утверждал он, есть ещё один — более глубокий, не личный, общий для всего человечества независимо от того, где и когда этот человек родился.

Доказательством служило то, что Юнг наблюдал в клинической практике снова и снова: его пациенты — люди, никогда не читавшие мифологию и не изучавшие древние религии, — видели в снах образы, структурно идентичные образам из мифов совершенно разных народов, разделённых тысячами километров и тысячелетиями. Дракон, охраняющий сокровище. Мудрый старец, указывающий путь. Великая мать, дающая жизнь и забирающая её обратно. Молодой герой, проходящий через смерть и возрождение. Эти образы появлялись снова и снова, независимо от образования пациента, его культурного багажа и его личной истории.

Юнг назвал их архетипами — универсальными структурами психики, которые не передаются через обучение или воспитание, а наследуются биологически, как предрасположенность к определённым переживаниям и образам. Архетип — это не конкретный образ, а форма, матрица, которую каждая культура наполняет своим содержимым. В одной традиции великая мать — это Исида, в другой — Богородица, в третьей — Кали. Но структура переживания, которое за ними стоит, одна и та же во всех культурах и во все эпохи.

Всё это Юнг выстраивал на европейском клиническом материале, опираясь на сравнительную мифологию, алхимию и гностицизм. Африка нужна была ему как проверка на прочность: работает ли это там, где нет никакого следа европейской культурной традиции? Держится ли структура, когда меняется абсолютно всё — язык, религия, быт, история, способ жить?

Рассвет у горы Элгон дал ему ответ. Держится.

Что Африка сделала с самим Юнгом

Но экспедиция изменила не только его теорию. Она изменила его самого — и об этом он писал с той осторожной честностью, которая была ему свойственна в лучших текстах, написанных без оглядки на академическую репутацию.

В Африке Юнг впервые почувствовал то, что называл «первобытным человеком в себе» — тем слоем психики, который в европейской цивилизации тщательно подавляется, прикрывается рациональностью, культурными нормами, профессиональной идентичностью и расписанием на неделю вперёд. Там, среди красной кенийской земли и огромного африканского неба, этот слой начинал говорить громче обычного. Юнг описывал странное, почти тревожащее ощущение: как будто он вспоминает что-то, чего никогда не знал. Как будто что-то в нём узнаёт этот пейзаж, хотя он здесь никогда не был и ничего подобного в своей жизни не видел.

Это был личный опыт архетипа — не теория, не клинический случай пациента, разобранный на семинаре, а собственное переживание, захватывающее и одновременно тревожащее своей глубиной. Юнг понимал: то, что он изучает в других, живёт и в нём самом. Глубины, которые он исследует как учёный с дистанцией и методом, — это его собственные глубины тоже. И эта мысль требовала мужества, которого у многих его коллег не хватало.

Он вернулся в Цюрих другим человеком. Не радикально другим — он остался собой, остался психиатром, остался швейцарским бюргером с упорядоченной жизнью и расписанием приёмов. Но с новым пониманием того, насколько тонка плёнка, которую мы называем цивилизацией, и насколько глубоко под ней залегает то общее, что связывает человека у горы Элгон с человеком в кабинете на Зельтвегштрассе в Цюрихе.

Это понимание войдёт во все его поздние работы. В «Психологию и религию», в «Архетипы и коллективное бессознательное», в «Человека и его символы» — книгу, которую он будет диктовать за несколько дней до смерти в 1961 году, торопясь успеть сказать то, что ещё не сказано, передать то, что нельзя оставить невысказанным.

Октябрь 1925 года, рассвет над Кенией. Старик опускает ладони — солнце уже взошло, священный момент прошёл, день стал просто днём. Юнг закрывает записную книжку. Он ещё не знает, как именно назовёт то, что только что пережил. Но он знает точно: теория, которую он строил в тиши цюрихского кабинета, только что получила подтверждение, которое никакой кабинет дать не может.

Среди психологов его поколения таких путешествий не совершал никто. Фрейд никогда не выезжал за пределы европейской культурной традиции — он работал с тем материалом, который давали ему венские пациенты и греческая мифология. Адлер, Хорни, Фромм — все они строили свои теории в пределах западного мира. Юнг первым решил проверить свои идеи там, где западный мир заканчивается, и убедиться: то, о чём он говорит, — это действительно про человека как такового, а не про европейца конкретной эпохи. Африка подтвердила: да, про человека. Про всех нас.

Коллективное бессознательное перестало быть для него абстракцией в тот день, когда старик поднял ладони навстречу рассвету. С этого момента оно стало чем-то, что он видел своими глазами и чувствовал в себе самом.