Женщина, которая возразила Фрейду

Статья первая из серии «Карен Хорни: психолог, переписавшая правила»

Берлин, 1922 год. В зале заседаний Берлинского психоаналитического общества тихо. Выступает молодая женщина, Карен Хорни, одна из немногих аналитиков-женщин того времени. Она говорит спокойно, без вызова в голосе, почти академично. Но то, что она говорит, является прямым возражением Зигмунду Фрейду.

Фрейд утверждал: женская психология определяется завистью к пенису. Девочка, обнаружив, что у неё нет того, что есть у мальчика, переживает это как потерю и увечье. Из этого переживания вырастает её характер, её отношения с мужчинами, её место в культуре. Теория была сформулирована уверенно, как факт, не подлежащий сомнению.

Хорни возражала. Мягко, но определённо. Она говорила: описание женской психологии, созданное мужчиной на основе наблюдений за мужской психологией, неизбежно будет неполным. Что если зависть к пенису и существует у некоторых женщин, то это культурный симптом, а не биологическая данность? Что если женщина завидует не анатомии, а привилегиям, которые эта анатомия даёт в обществе, устроенном мужчинами для мужчин?

В зале было тихо. Никто не аплодировал. Никто не возражал вслух. Но что-то в профессиональном воздухе изменилось в тот день необратимо.

Детство, которое объясняет многое

Карен Хорни родилась в 1885 году в небольшом городке под Гамбургом. Отец был норвежским капитаном дальнего плавания, человеком суровым, религиозным и убеждённым в том, что женщины созданы для дома, а не для книг. Мать была моложе отца на восемнадцать лет, образованной и свободомыслящей женщиной, которая не скрывала своего несчастья в браке.

Карен росла в атмосфере этого противоречия: отец, чья власть была абсолютной и чьё одобрение было недостижимым, и мать, которая любила её, но сама была несвободна. Она рано поняла, что в нашем мире женщине нужно работать вдвое усерднее мужчины, чтобы получить право на то, что мужчинам даётся по умолчанию.

Она хотела стать врачом. Отец был против. Мать поддержала. Карен поступила на медицинский факультет Фрейбургского университета в 1906 году, когда женщин там почти не было. Потом перевелась в Гёттинген, потом в Берлин, где и получила медицинскую степень в 1913 году. Параллельно проходила психоаналитическую подготовку и личный анализ.

Личный анализ дал ей многое, но не всё. Она ценила метод, верила в важность бессознательного, понимала значение детского опыта. Но чем дольше она работала как аналитик с женщинами-пациентками, тем яснее видела: теория, созданная Фрейдом, описывает их плохо. Не потому что Фрейд был плохим наблюдателем, а потому что он наблюдал мир из позиции, которую сам не замечал как позицию.

Зависть к матке и другие неудобные идеи

Возражение Хорни было не просто феминистским жестом, хотя его часто воспринимали именно так. Оно было клиническим и теоретическим. Она работала с реальными пациентками и видела: их психология не укладывается в схему, которую предлагал Фрейд.

Если женщина завидует мужской анатомии, логично предположить, что мужчина тоже должен что-то переживать в связи с женской. И действительно, говорила Хорни: мужчины испытывают нечто, что можно назвать завистью к матке. Способность женщины рожать, кормить, создавать жизнь внутри себя — это нечто, чего у мужчины нет и не будет. История культуры полна символическими попытками мужчин компенсировать это: великие здания, памятники, произведения искусства — всё это можно прочитать как попытку создать нечто столь же реальное и живое, как ребёнок.

Это была дерзость. Перевернуть фрейдовскую схему и показать: зависть работает в обе стороны, и мужская версия ничуть не менее значимая. Фрейд читал эти работы. По свидетельствам современников, он был раздражён, но не нашёл способа опровергнуть аргументы по существу.

Хорни шла дальше. Она утверждала: то, что Фрейд описывал как женскую психологию, является психологией угнетённого человека вообще. Ощущение неполноценности, зависимость от одобрения, склонность обесценивать собственные достижения — всё это появляется у людей, которых систематически убеждают, что они менее значимы, менее способны, менее достойны. Пол здесь ни при чём; зато огромное значение имеет власть и условия, в которых человек вырастает.

Берлин, эмиграция и новая психология

В 1930-х годах Хорни работала в Берлинском психоаналитическом институте, преподавала, публиковалась, занималась практикой. Её идеи вызывали интерес у одних коллег и раздражение у других. Официальная психоаналитическая традиция смотрела на её отступления от Фрейда с нарастающим недовольством.

В 1932 году она приняла приглашение переехать в Чикаго и возглавить там психоаналитический институт. Решение было принято не только из профессиональных соображений: в Германии становилось тревожно, нацистская партия набирала силу, и Хорни, хотя и не еврейка по происхождению, понимала, что происходит.

В Америке она попала в совершенно другую интеллектуальную среду. Американская культура с её прагматизмом и верой в то, что человек способен меняться, оказалась неожиданно близкой её собственным идеям. Здесь меньше почитали Фрейда как незыблемый авторитет. Здесь можно было думать иначе.

Она переехала в Нью-Йорк, где провела остаток жизни, написала свои главные книги и создала собственную школу. Американский психоанализ того времени был консервативным и ортодоксальным, и Хорни раздражала его представителей ровно так же, как раздражала берлинских коллег: своей готовностью видеть то, что не укладывается в принятую схему, и говорить об этом вслух.

В 1941 году Американская психоаналитическая ассоциация лишила её права преподавать психоанализ студентам, сославшись на то, что её взгляды отклоняются от ортодоксального фрейдизма. Это была та же история, что разворачивалась в Берлине двадцать лет назад: профессиональное сообщество защищало не истину, а традицию.

Хорни ответила так, как умела: основала собственный институт и продолжала работать. Американский институт психоанализа, который она создала в 1941 году, существует до сих пор. Её книги переиздаются. Её идеи о культурных корнях невроза, о роли тревоги в психической жизни, об условиях, при которых возможен подлинный рост личности, вошли в основу современной психотерапии настолько прочно, что многие практикующие психологи воспроизводят их, не зная, кому они принадлежат.

Женщина, которая возразила Фрейду в берлинском зале в 1922 году, в итоге оказалась права не потому, что была смелее или упрямее. А потому что смотрела на своих пациентов внимательнее, чем позволяла смотреть принятая теория, и доверяла тому, что видела, больше, чем авторитету, который говорил ей видеть иначе.

Интересно проследить, как складывалась её личная жизнь на фоне профессиональных идей. Хорни была замужем, имела троих детей, пережила развод, несколько тяжёлых депрессий и периоды, когда сама нуждалась в помощи не меньше своих пациентов. Она не была человеком, который пишет о психологическом здоровье из позиции человека, никогда не болевшего. Она писала из опыта того, кто знает изнутри, что такое тревога, неуверенность и борьба за право быть собой в мире, который постоянно предлагает тебе быть кем-то другим. Это делало её тексты живыми и убедительными в той мере, в какой убедительны только тексты, написанные ценой личного опыта.

Её берлинские коллеги, отвергавшие её идеи, в большинстве своём остались в истории психоанализа как добросовестные хранители традиции. Хорни осталась в ней как человек, который эту традицию расширил, не разрушая, и открыл пространство для вопросов, которые без неё ещё долго оставались бы незаданными. В этом и состоит разница между теми, кто охраняет знание, и теми, кто его создаёт.

Среди психологов её поколения было немало людей, несогласных с Фрейдом по тем или иным вопросам. Но большинство выражали своё несогласие осторожно, в рамках приличий, не выходя за границы, которые делали бы их положение уязвимым. Хорни не была осторожной в этом смысле. Она говорила то, что думала, даже когда это стоило ей профессиональных позиций, и именно поэтому её идеи выжили, а осторожные несогласные остались в сносках. Репутация, которую защищают любой ценой, часто оказывается менее долговечной, чем репутация, которой рискуют ради правды.

Сегодня, когда говорят о культурных факторах психических расстройств, о влиянии социальных условий на психологическое здоровье, о гендерных различиях в психологии как о продукте воспитания, а не биологии, нередко забывают, что всё это впервые было сформулировано женщиной, которая в 1922 году встала перед берлинскими коллегами и сказала то, что они не хотели слышать. Без этого первого возражения многие последующие разговоры просто не произошли бы или состоялись значительно позже.