Слабый мальчик, который не умер

Статья первая из серии «Альфред Адлер: психология обычного человека»

Вена, начало 1880-х годов. В детской комнате на окраине города лежат два мальчика. Старшему, Альфреду, около четырёх лет. Он болен рахитом, кости плохо развиваются, ходить ему трудно, и врачи не дают родителям больших надежд на то, что он вырастет здоровым человеком. Рядом, в соседней кровати, лежит его младший брат.

Однажды ночью Альфред просыпается. В комнате тихо, слишком тихо. Он зовёт брата, но ответа нет. Утром выясняется: брат умер во сне, прямо рядом с ним. Альфред, болезненный, слабый ребёнок, которому самому прочили недолгую жизнь, остался жив. Его брат, который казался крепче, не проснулся.

Этот эпизод Адлер пронесёт через всю жизнь как личное переживание, определившее многое в его мышлении. Не как травму, которую нужно вытеснить и забыть, а как опыт, который нужно понять. Почему слабый выжил, а крепкий умер? Что вообще определяет, кто справится с обстоятельствами, а кто нет? Эти вопросы будут лежать в основе всей его психологической теории, хотя сформулирует он их только спустя десятилетия.

Детство, состоящее из преодолений

Альфред Адлер родился в 1870 году в пригороде Вены, в семье торговца зерном среднего достатка. Семья была еврейской, но не особенно религиозной, и Адлер с детства чувствовал себя скорее венцем, чем представителем какой-то отдельной общины. Это ощущение принадлежности к широкому миру, а не к узкой группе, останется с ним и определит многое в его взрослых взглядах.

Здоровье было главной темой его детства. Помимо рахита, в пять лет он чуть не умер от пневмонии. Болезнь была настолько серьёзной, что семейный врач, по воспоминаниям Адлера, сказал родителям прямо при ребёнке: этот не выживет. Адлер слышал эти слова. И, по его собственным позднейшим рассказам, именно в этот момент в нём родилось решение, которое определит всю его последующую жизнь: он решил стать врачом, чтобы никогда больше не оказаться в положении беспомощного ребёнка, о судьбе которого взрослые говорят так, будто его здесь нет.

Это решение содержало в себе зерно того, что впоследствии станет центральной идеей его психологии. Слабость, пережитая в детстве, не обязательно превращается в постоянную беспомощность. Она может стать источником энергии, направленной на то, чтобы эту слабость преодолеть. Адлер называл этот процесс компенсацией, и его собственная жизнь была первым и самым убедительным примером того, как это работает.

Улица как лаборатория

В отличие от Фрейда, чьё детство прошло в основном в кругу семьи и затем в строгих академических коридорах, Адлер много времени проводил на улице, среди соседских детей. Он был непопулярным ребёнком из-за слабого здоровья и хромоты, оставшейся после рахита, и ему приходилось прикладывать усилия, чтобы быть принятым в компании более сильных и здоровых сверстников.

Эти усилия не прошли бесследно. Адлер на собственном опыте узнал то, что позже стало одним из ключевых положений его теории: человек по природе своей социальное существо, и стремление к принадлежности, к месту среди других людей является для него такой же фундаментальной потребностью, как стремление преодолеть собственную слабость. Он видел это не в теоретических построениях, а на собственной шкуре, в попытках угнаться за более быстрыми мальчишками, в обидах, когда его не звали в игру, и в маленьких победах, когда удавалось всё же доказать свою состоятельность.

Постепенно физическая слабость отступала. Адлер занимался спортом, тренировался, преодолевал последствия рахита целенаправленно и упорно. К подростковому возрасту он был уже достаточно крепким молодым человеком, хотя память о слабости и о пережитых унижениях оставалась с ним. Эта память не озлобила его, что само по себе примечательно. Вместо этого она дала ему редкую способность понимать тех, кто страдает от ощущения собственной неполноценности, потому что он сам прошёл этот путь от начала до конца.

Медицина и первые наблюдения

Адлер поступил на медицинский факультет Венского университета в 1888 году и получил диплом врача в 1895-м. Сначала он практиковал как офтальмолог, потом как врач общей практики, и именно в этот период начал формироваться его профессиональный интерес к связи между телом и психикой.

Работая врачом в районе, где жили циркачи и артисты варьете, Адлер заметил нечто интересное. Многие из его пациентов с детства имели физические особенности или слабости, но именно эти люди нередко достигали выдающихся результатов в физической сфере: акробаты с врождёнными нарушениями развития, силачи, переболевшие в детстве серьёзными болезнями. Это противоречило интуитивному представлению, что слабое тело предопределяет слабые достижения.

В 1907 году Адлер опубликовал работу «Исследование неполноценности органов», где впервые системно изложил идею, выросшую из этих наблюдений. Орган, который слабее других или развивается с отклонением, может стать источником особого внимания и тренировки со стороны человека, и в результате именно эта изначально слабая функция нередко развивается сильнее, чем у людей без подобной особенности. Демосфен, заикавшийся в детстве и ставший величайшим оратором античности, был его любимым историческим примером.

От этой идеи Адлер постепенно перешёл к более широкому пониманию: дело не только в физических органах. Любое переживание неполноценности, физическое, социальное, эмоциональное, может стать источником компенсаторного стремления к развитию и достижениям. Человек не пассивная жертва обстоятельств своего детства. Он активный участник собственного становления, который отвечает на свои слабости стремлением их преодолеть.

Это понимание принципиально отличалось от того, как смотрел на детское развитие психоанализ Фрейда. Там, где Фрейд видел человека, движимого бессознательными влечениями, над которыми у него мало контроля, Адлер видел человека, активно строящего стратегию своей жизни в ответ на ранние переживания, причём строящего творчески, с определённой долей свободы выбора, как реагировать на обстоятельства.

В 1902 году Фрейд пригласил Адлера в свой узкий кружок, который позже станет Венским психоаналитическим обществом. Адлер принял приглашение, заинтересованный идеями Фрейда о бессознательном. Но семя несогласия было посеяно задолго до этого момента, в детской комнате, где маленький мальчик пережил смерть брата и собственное чудесное выживание, и начал догадываться, что человеческая судьба определяется не только тем, что с нами случается, но и тем, что мы делаем с этими случаями внутри себя. Эта догадка приведёт его к одному из самых значительных разрывов в истории психологии.

Интересно, что сам Адлер никогда не строил из своей биографии трагический миф. Он рассказывал историю смерти брата и собственных болезней спокойно, почти буднично, как факт, требующий объяснения, а не как драму, требующую сочувствия. Эта особенность его характера отражала и его взгляд на психологию вообще: страдание само по себе менее важно, чем то, что человек с ним делает. Два ребёнка могут пережить похожие трудности и вырасти совершенно разными людьми, и причина этого различия не в самих трудностях, а в том смысле, который ребёнок им придаёт, и в стратегии, которую он выбирает, чтобы с ними справиться.

Эта мысль будет развиваться у него всю жизнь и в конце концов приведёт к понятию, которое он назовёт стилем жизни: уникальным, формирующимся в раннем детстве способом, которым человек отвечает на вызовы существования. Стиль жизни Адлера самого был ясен с ранних лет: не поддаваться обстоятельствам, искать способ обратить слабость в силу и не терять связи с людьми вокруг себя, даже когда эти люди поначалу его не принимали. Этот стиль он пронесёт через медицинскую карьеру, через дружбу и последующий разрыв с Фрейдом, и через десятилетия работы, которая в итоге сделает психологию доступной не только узкому кругу образованных пациентов, но и обычным людям, которым раньше никто не предлагал понять самих себя.

К моменту, когда Адлер получил медицинский диплом, он уже сформировался как человек, которому интересны не только болезни тела, но и то, что заставляет одних людей сдаваться перед трудностями, а других превращать эти трудности в источник силы. Этот интерес определит всю его дальнейшую профессиональную судьбу и сделает его одним из тех редких психологов, чья теория выросла не из абстрактных размышлений в кабинете, а из непосредственного, телесного, прожитого опыта собственного детства.

Сегодня, читая ранние работы Адлера, легко заметить: за сухими медицинскими наблюдениями о неполноценности органов стоит нечто гораздо более личное и человечное, чем просто научная гипотеза. Это попытка понять собственную жизнь, найти в ней смысл, который выходит за рамки случайности и биологической предопределённости. Адлер не просто наблюдал чужие случаи компенсации слабости силой воли и упорства. Он сам был таким случаем, и эта прожитая истина дала его теории убедительность, которой не хватает построениям, основанным исключительно на чужом клиническом материале.