Ролло Мэй: туберкулёз как учитель

Статья первая из цикла «Ролло Мэй: психолог, не боявшийся тревоги»

Нью-Йорк, осень 1942 года. Ролло Мэй, тридцатитрёхлетний психолог, получает диагноз, который в то время ещё не имеет надёжного лечения: туберкулёз лёгких. Его отправляют в санаторий в Саранак-Лейк, в горах штата Нью-Йорк, место, где уже несколько десятилетий лечат состоятельных чахоточных больных, дышащих чистым горным воздухом в ожидании либо выздоровления, либо смерти.

Мэй проведёт там полтора года. Поначалу он не знает, выживет ли. Болезнь идёт волнами: периоды улучшения сменяются обострениями, и каждое обострение напоминает о том, что исход неизвестен. У него много времени, мало сил и полная неопределённость относительно будущего. Большинство больных в санатории убивают время разговорами, картами, тоской. Мэй читает.

Он читает Кьеркегора. Датский философ, живший за сто лет до него, писал о тревоге как о фундаментальном условии человеческого существования, неотделимом от свободы. Он читает Тиллиха, немецкого теолога и философа, эмигрировавшего в Америку от нацизма, который писал о мужестве быть перед лицом небытия. Он читает и думает, и постепенно что-то меняется в его понимании того, что с ним происходит.

Тревога, которую он переживает в санатории, не является болезнью, которую нужно преодолеть или заглушить. Она является честным ответом живого существа на реальную угрозу. Человек, которому сказали, что он может умереть, и который не тревожится, находится в большей опасности, чем тот, кто тревожится, потому что тревога означает, что он понимает своё положение. Это понимание станет центральным в его психологической теории. Но сначала ему нужно выздороветь.

Детство, которое научило бояться не того

Чтобы понять, почему именно Мэй пришёл к этим выводам, нужно знать, откуда он пришёл. Родился он в 1909 году в Аде, штат Огайо, в семье, которую сам впоследствии описывал без особой теплоты. Отец был человеком неустойчивым, часто менял место жительства, переезжал с семьёй из города в город. Мать была женщиной эмоционально холодной, склонной к нервным срывам. Старшая сестра Мэя в какой-то момент перенесла нервный срыв, и отец публично возложил вину за это на интеллектуальное образование: слишком много читала, слишком много думала.

Мэй вырос в атмосфере, где думать и чувствовать было небезопасно. Где сильные эмоции воспринимались как угроза семейному равновесию. Где интеллектуальное любопытство, вместо того чтобы поощряться, вызывало тревогу у взрослых. Он рано научился подавлять то, что чувствовал, и выглядеть более спокойным и менее затронутым, чем был на самом деле.

После университета он несколько лет провёл в Греции, преподавая английский язык, потом вернулся в Америку, поступил в теологическую семинарию, где познакомился с Паулем Тиллихом, затем перешёл в психологию. К моменту, когда у него обнаружили туберкулёз, он уже несколько лет изучал психоанализ и работал со студентами в Нью-Йорке, но ещё не нашёл собственного голоса. Болезнь дала ему время этот голос найти.

Полтора года в санатории

В Саранак-Лейке Мэй оказался в положении, которое описывал потом как единственный по-настоящему честный опыт своей жизни. Не потому что болезнь была хороша. А потому что она лишила его всех привычных способов уклониться от вопросов, которые он всю жизнь откладывал.

Он не мог работать. Не мог строить планы на годы вперёд. Не мог делать вид, что будущее определённо и предсказуемо. Оставалось только настоящее: эта комната, эти книги, этот кашель, это небо за окном и этот вопрос — что происходит с человеком, который знает, что может умереть, и как ему с этим жить?

Читая Кьеркегора, он обнаружил нечто, что психология его времени полностью игнорировала. Тревога, писал датский философ, является неизбежным спутником свободы. Существо, лишённое свободы выбора, не тревожится: оно просто реагирует на стимулы. Существо, наделённое свободой, тревожится именно потому, что может выбирать, а значит, может выбрать неправильно, а значит, несёт ответственность за свой выбор. Тревога — это головокружение от свободы, как выразился Кьеркегор, и это головокружение является не симптомом болезни, а признаком человечности.

Мэй понял: всё, что он знал о тревоге из американской психологии того времени, было в лучшем случае неполным. Американская психология воспринимала тревогу как что-то, от чего нужно избавиться: симптом, который нужно снять, дискомфорт, который нужно устранить, помеху нормальному функционированию. Кьеркегор и Тиллих открыли ему другой взгляд: тревога является условием подлинного существования, и человек, которому удалось полностью от неё избавиться, скорее всего, перестал жить по-настоящему.

Выздоровление и новое начало

В 1943 году Мэй выздоровел. Не полностью и не сразу, но достаточно, чтобы вернуться к жизни. Он вернулся в Нью-Йорк с рукописью, которую начал в санатории, и с пониманием, что хочет писать о тревоге так, как о ней ещё никто не писал в американской психологии.

В 1950 году вышла его книга «Смысл тревоги», первая серьёзная психологическая монография об этом феномене в Америке. Мэй сделал в ней нечто необычное: он соединил клинические наблюдения психолога с философскими идеями Кьеркегора, Ницше, Тиллиха и других экзистенциальных мыслителей. Это сочетание казалось странным в американской академической среде, привыкшей к строгому разделению между наукой и философией. Но именно оно дало книге ту глубину, которой не хватало сугубо клиническим работам о тревоге.

Полтора года в Саранак-Лейке изменили не только его взгляды, но и его отношение к собственной тревоге. Человек, выросший в семье, где чувства были опасны, где тревога подавлялась, а эмоциональная честность не поощрялась, научился наконец смотреть на свои переживания без страха и без осуждения. Это изменение в отношении к самому себе было, пожалуй, более важным результатом болезни, чем любая книга. Хотя именно книги, написанные после выздоровления, сделали его одним из самых влиятельных американских психологов своего времени.

Санаторий в горах штата Нью-Йорк давно закрыт. Туберкулёз, который был смертным приговором в 1942 году, сегодня лечится антибиотиками. Но вопросы, которые Мэй задал себе в той комнате с видом на горы, читая Кьеркегора и прислушиваясь к собственному дыханию, не устарели ни на день. Что такое тревога и зачем она нам? Что происходит с человеком, которому удалось её полностью заглушить? Как жить с неопределённостью, не притворяясь, что её нет? Ответы на эти вопросы он искал ещё пятьдесят лет после выздоровления.

В санатории Мэй также обнаружил кое-что важное о природе времени. Когда человек не знает, сколько ему осталось, он начинает иначе относиться к настоящему. Не как к переходному периоду на пути к чему-то важному в будущем, а как к единственному моменту, который у него точно есть. Это открытие, сделанное в условиях болезни, стало частью его терапевтического подхода: он учил своих пациентов жить в настоящем не как в психологическом упражнении, а как в единственно честной позиции по отношению к реальности. Будущее всегда неопределённо, прошлое неизменно, и только настоящее является тем местом, где человек действительно существует и действительно может что-то выбирать.

Показательно, что именно болезнь, а не образование и не профессиональный опыт, стала для Мэя главным учителем. Он получил прекрасное образование, учился у выдающихся людей, много читал и думал. Но именно полтора года в Саранак-Лейке дали ему то, чего не могло дать никакое образование: личный опыт экзистенциальной угрозы, прожитый изнутри, а не изученный по книгам. Его последующие работы об тревоге, о смерти, о смысле жизни несли в себе особую убедительность именно потому, что за ними стоял человек, знающий об этих вещах не только теоретически.

Среди его коллег и пациентов была устойчивая репутация: Мэй умеет говорить о страхе смерти и о тревоге небытия так, что люди не пугаются больше, а успокаиваются. Не потому что он преуменьшает реальность угрозы, а потому что помогает увидеть в ней нечто человеческое, нормальное, даже необходимое. Этот дар пришёл к нему в горах штата Нью-Йорк, в комнате санатория, где он лежал и читал Кьеркегора, и где постепенно перестал бояться собственного страха.

Его история опровергает расхожее представление о том, что психолог должен быть человеком уравновешенным, лишённым серьёзных личных кризисов, чтобы помогать другим. Мэй прошёл через детство в дисфункциональной семье, через несколько лет поисков себя без ясного направления, через тяжёлую болезнь с неизвестным исходом. Именно этот путь сделал его способным понимать людей, которые приходили к нему с собственной тревогой и собственной растерянностью перед лицом жизни. Не потому что он был сломлен этими переживаниями, а потому что он прошёл через них и вышел с пониманием, которое иначе не приобретается.