Красная книга

Статья вторая из серии «Карл Густав Юнг: картограф глубин»

Цюрих, декабрь 1913 года. Юнгу тридцать восемь лет. Он только что окончательно разорвал отношения с Фрейдом, потерял пост президента Международной психоаналитической ассоциации, лишился большинства коллег, которые выбрали сторону учителя. Пациенты ещё приходят, работа продолжается, но внутри что-то сломалось или, точнее, сдвинулось так, что прежний порядок вещей перестал быть устойчивым.

Именно в этот момент, в декабре 1913 года, Юнг делает нечто, что его современники сочли бы странным, а многие коллеги восприняли бы как свидетельство нервного срыва. Он намеренно позволяет себе погрузиться в собственное бессознательное. Не метафорически, а буквально: садится, закрывает глаза и отпускает контроль над потоком образов, которые начинают приходить сами.

То, что он видит, пугает его. Огромные реки крови, затопляющие Европу. Тысячи утонувших тел. Голос, который говорит ему: это не твой психоз, это то, что произойдёт. Через несколько месяцев начнётся Первая мировая война, и Юнг поймёт, что видел её за год до начала. Но тогда, в декабре 1913 года, он просто записывает всё это в тетрадь и продолжает смотреть.

Шестнадцать лет в глубине

То, что началось как попытка разобраться в собственном кризисе, превратилось в многолетнее путешествие, которое Юнг потом назовёт самым важным опытом своей жизни. С 1913 по 1930 год он каждый вечер, после приёма пациентов, садился за стол и записывал образы, диалоги с внутренними фигурами, видения, которые приходили к нему в пограничных состояниях между сном и бодрствованием. Потом переносил всё это в большую книгу в красном кожаном переплёте, которую оформлял с тщательностью средневекового монаха, переписывающего священные тексты.

Он писал каллиграфическим готическим шрифтом, рисовал иллюстрации к каждому разделу, составлял мандалы, создавал целые живописные страницы. Книга была огромной, тяжёлой, роскошно оформленной. И абсолютно секретной. Никто из коллег, пациентов и почти никто из близких не знал о её существовании.

Почему секретность? Юнг понимал: то, что он делает, невозможно объяснить на языке науки начала двадцатого века. Учёный, намеренно вводящий себя в изменённые состояния сознания и записывающий разговоры с внутренними фигурами, которым он давал имена, которых слушал и которым возражал, неизбежно вызвал бы подозрение в психическом расстройстве. Он сам не был уверен, что балансирует на краю, а не за краем, и именно это делало работу одновременно опасной и необходимой.

Он удерживал себя намеренно. Каждый вечер, после часов в глубине, он возвращался к обычной жизни: ужин с семьёй, разговоры с детьми, профессиональные обязанности на следующий день. Это равновесие между погружением и возвращением он считал принципиально важным. Человек, который уходит в глубину и не возвращается, сходит с ума. Человек, который никогда не уходит туда, живёт на поверхности всю жизнь и не знает, что находится внутри.

Кто жил внутри

В процессе этих путешествий Юнг встречал внутренние фигуры, которых он воспринимал как автономные части собственной психики. Они говорили с ним, спорили, давали советы, которые иногда оказывались неудобными. Одна из них была мудрым старцем по имени Филемон, образ которого Юнг видел отчётливо и которому доверял больше, чем собственным сознательным суждениям. Другая была молодой женщиной, которую он назвал Анимой и которая воплощала в его психике всё, что он как мужчина и как учёный привык в себе подавлять.

Именно из этих встреч и выросла большая часть его теоретических концепций. Архетипы, о которых он потом писал в научных статьях, сначала появились как живые фигуры в этих внутренних путешествиях. Анима и Анимус, Тень, Самость, Мудрый старец — всё это были не придуманные абстракции, а существа, с которыми он разговаривал в тишине своего кабинета после того, как последний пациент уходил домой.

Это принципиально отличало его метод от того, что делали другие психологи его времени. Фрейд изучал бессознательное через пациентов, через анализ их снов и оговорок, сохраняя собственную позицию наблюдателя. Юнг отправился туда сам. Он стал одновременно исследователем и материалом исследования, картографом и той неизвестной территорией, которую картографировал. Это требовало мужества другого рода, чем академическая смелость.

Книга, которую не показывали

«Красная книга» пролежала в банковском сейфе почти сто лет после смерти Юнга. Он сам не хотел её публиковать при жизни. Его наследники долго сомневались. Книга вышла только в 2009 году, через сорок восемь лет после его смерти, и немедленно стала сенсацией. Огромный фолиант весом несколько килограммов разошёлся тиражом, невероятным для академического издания: люди стояли в очередях в книжных магазинах, чтобы купить репринт рукописи, которую никто не видел больше полувека.

Почему такой интерес? Потому что «Красная книга» отвечала на вопрос, который многие читатели Юнга задавали себе годами: откуда это всё взялось? Как человек пришёл к идеям, которые кажутся такими необычными для своего времени? Теперь стало видно: он не придумывал их за письменным столом. Он их переживал. Каждая концепция имела личный источник, каждая теория была сначала опытом, а потом уже объяснением.

Это меняет то, как читаешь его научные тексты. За сухой академической формулировкой про архетипы и коллективное бессознательное стоит человек, который в декабре 1913 года сидел в тишине своего цюрихского кабинета и, преодолевая страх, позволял неизвестному говорить с ним. Который видел фигуры, которых никто больше не видел. Который доверял этому опыту достаточно, чтобы посвятить ему шестнадцать лет жизни, не зная, чем это закончится и не сойдёт ли он с ума в процессе.

В одной из записей «Красной книги» Юнг пишет о том, что наука даёт нам власть над внешним миром, но оставляет нас беспомощными перед внутренним. Что человек, покоривший природу и построивший города, по-прежнему не знает, что происходит в глубине его собственной психики по ночам. Что это незнание опаснее любой внешней угрозы, потому что то, чего мы не знаем в себе, управляет нами без нашего ведома.

Он писал это в 1913 году. Через год началась война, унёсшая миллионы жизней. Через двадцать лет в Германии пришла к власти сила, которая воплотила в реальность всё, о чём предупреждала глубина человеческой психики. Юнг не был пророком. Но он был человеком, который смотрел туда, куда другие предпочитали не смотреть, и записывал то, что видел, с той честностью, которая требует больше мужества, чем любая внешняя смелость.

«Красная книга» лежала в сейфе сто лет. Она дождалась своего времени. Может быть, потому что для того, чтобы её прочитать, человечеству нужно было сначала пережить всё то, о чём она предупреждала.

Сегодня «Красная книга» изучается в университетах, цитируется в диссертациях, выставляется в музеях. Но самое важное в ней не академическое содержание и не художественное оформление, при всей их несомненной ценности. Самое важное то, что она демонстрирует: великий психолог, создавший одну из самых влиятельных теорий о человеческой психике, сам прошёл через то, о чём писал. Он не наблюдал бессознательное снаружи. Он жил в нём шестнадцать лет и вернулся с картой, которой до него не существовало.

Многие его пациенты, читавшие его поздние работы об индивидуации, о пути к целостности, об интеграции тёмных сторон личности, не подозревали, что за этими концепциями стоит конкретный опыт конкретного человека. Что Юнг не описывал путь, который кто-то прошёл до него. Он описывал свой собственный путь, пройденный в одиночестве, без карты и без гарантии возвращения. И именно поэтому его слова обладали той весомостью, которую невозможно получить только из книг.

В конце жизни Юнг говорил, что единственный вопрос, который имеет для него значение, это вопрос о том, конечен ли человек или нет. Всё остальное, любые теории и концепции, были для него попыткой приблизиться к ответу на этот вопрос. «Красная книга» была первым и самым честным из этих приближений. Не потому что она даёт ответ. А потому что в ней видно, как выглядит человек, который не боится задавать вопрос всерьёз.

Есть ещё одна деталь, которую редко упоминают, говоря о «Красной книге». Юнг работал над ней в то же самое время, когда вёл активную клиническую практику, принимал пациентов, писал научные статьи, растил детей и занимался домашним хозяйством. Он не удалялся в монастырь и не бросал обычную жизнь ради внутреннего путешествия. Он совмещал одно с другим, и именно это совмещение было для него принципиальным. Погружение в бессознательное имеет смысл только тогда, когда есть куда возвращаться. Без якоря в реальной жизни внутреннее путешествие превращается в бегство, а не в исследование.