Между Марксом и Фрейдом

Статья первая из серии «Эрих Фромм: человек, задавший неудобные вопросы»

Франкфурт, начало 1920-х годов. Молодой человек двадцати с небольшим лет сидит в библиотеке Института социальных исследований и пытается примирить двух гигантов, которые, по всей видимости, примирению не подлежат. С одной стороны стола лежит Маркс: общество определяет сознание, экономические отношения формируют человека, история движется классовой борьбой. С другой стороны лежит Фрейд: бессознательные влечения определяют поведение, детский опыт формирует взрослую личность, история начинается и заканчивается в семье.

Эрих Фромм читал обоих с той жадностью, которая бывает у людей, нашедших наконец язык для вопросов, мучивших их с детства. Оба казались ему правыми. Оба казались ему неполными. И постепенно он начинал понимать почему: каждый из них видел человека только с одной стороны и принимал эту сторону за целое.

Маркс видел человека как существо социальное и экономическое, продукт исторических условий. Фрейд видел его как существо биологическое, движимое инстинктами, которые цивилизация вынуждена подавлять. Ни тот ни другой не задавался вопросом, который казался Фромму самым важным: что именно делает человека человеком? Не как он устроен биологически и не как он встроен в экономические отношения, а что в нём есть такого, что не сводится ни к инстинктам, ни к классовой принадлежности?

Этот вопрос станет центром всей его жизни и всех его работ. Но сначала нужно было понять, почему ни один из великих учителей не мог на него ответить.

Детство между двумя мирами

Эрих Фромм родился во Франкфурте в 1900 году в ортодоксальной еврейской семье. Его отец был виноторговцем, человеком тревожным и склонным к ипохондрии. Мать страдала депрессиями. Единственный ребёнок в семье, Фромм рос в атмосфере, которую сам впоследствии описывал как душную: много религиозности, много тревоги, мало настоящей близости.

Талмудическая традиция, в которой он воспитывался, дала ему кое-что важное: привычку задавать вопросы к тексту, не принимать объяснения на веру, искать смысл за буквой. Это качество он сохранит на всю жизнь и применит к текстам совсем другого рода. Но пока, в детстве и юности, религиозная среда казалась ему скорее ограничением, чем источником.

Первая мировая война потрясла его не столько физически, сколько интеллектуально. Ему было четырнадцать лет, когда она началась. Он видел, как образованные, культурные люди с обеих сторон границы с энтузиазмом отправлялись убивать друг друга, апеллируя к высоким идеалам. Видел, как интеллектуалы, которых он уважал, оправдывали массовое убийство риторикой национального долга. Этот разрыв между декларируемыми ценностями и реальным поведением людей стал для него загадкой, которую он будет разгадывать всю жизнь.

После войны он изучал социологию и психологию в Гейдельберге и Мюнхене, потом прошёл психоаналитическую подготовку во Франкфурте и Берлине. Психоанализ захватил его своим методом: идея о том, что за очевидным поведением человека скрываются неочевидные мотивы, что люди не всегда знают, почему делают то, что делают, казалась ему принципиально верной. Но чем дольше он работал в этой традиции, тем яснее видел её ограничения.

Почему Фрейда было недостаточно

Психоанализ фрейдовского образца был теорией биологического человека. Либидо как основная движущая сила, эдипов комплекс как универсальный узел развития, сублимация как единственный способ примирить природу с культурой. Всё это предполагало, что человеческая природа неизменна: её определяют инстинкты, а история и культура лишь создают разные формы их подавления и перенаправления.

Фромм видел другое. Работая с пациентами, он замечал: люди страдают не только от вытесненных инстинктов. Они страдают от одиночества, от бессмысленности, от ощущения, что живут чужой жизнью по чужим правилам. Это не сексуальная фрустрация и не конфликт с отцом. Это что-то другое, более фундаментальное, связанное с самой природой человеческого существования.

Человек, в отличие от животного, осознаёт себя. Он знает, что смертен. Он понимает, что одинок в своём сознании, что никто другой не может полностью разделить его внутренний мир. Он видит пропасть между тем, что есть, и тем, что могло бы быть. Это порождает тревогу, которая не имеет ничего общего с неудовлетворёнными инстинктами. Это экзистенциальная тревога, тревога сознающего себя существа.

И именно здесь, думал Фромм, Фрейд промахнулся мимо самого важного. Он объяснял человека через то, что у него общего с животными, и упускал то, что делает его уникальным: способность осознавать своё положение и страдать от этого осознания.

Почему Маркса тоже было недостаточно

Маркс предлагал другое объяснение человеческого страдания: люди несчастны потому, что живут в несправедливых экономических условиях. Измените условия, устраните эксплуатацию, дайте людям контроль над результатами своего труда, и природа человека раскроется в своей подлинной, неискажённой форме.

Фромм относился к Марксу с глубоким уважением, особенно к раннему Марксу с его концепцией отчуждения. Идея о том, что человек в условиях капиталистического производства отчуждается от своего труда, от его результатов, от других людей и от самого себя, казалась Фромму психологически точной. Он видел это отчуждение в своих пациентах каждый день.

Но Маркс, по мнению Фромма, слишком доверял тому, что изменение экономических условий автоматически изменит человека. Он недооценивал глубину психологических механизмов, которые делают людей несвободными изнутри даже тогда, когда внешние условия меняются. История двадцатого века давала для этого убедительные примеры: революции, провозглашавшие освобождение человека, воспроизводили авторитарные структуры с пугающей регулярностью. Потому что внешняя свобода не означает внутренней готовности ею воспользоваться.

Этот вывод станет центральным в его книге «Бегство от свободы», написанной двадцать лет спустя. Но формулировался он здесь, во франкфуртской библиотеке, среди томов Маркса и Фрейда, которые давали ответы на разные вопросы и ни один из них не давал ответа на главный.

Свой путь

К концу 1920-х годов Фромм начал формулировать то, что впоследствии назовут гуманистическим психоанализом. Суть была такой: психологию нельзя строить ни только на биологии, ни только на социологии. Нужна теория человеческой природы, которая признаёт его биологические корни, его социальную обусловленность и при этом описывает то специфически человеческое, что не сводится ни к тому ни к другому.

Человек, по Фромму, это существо, выпавшее из природы. Животное встроено в природный цикл и не осознаёт этого. Человек же выпал из этой встроенности в момент, когда у него появилось самосознание. Он знает, что смертен, что одинок, что свободен выбирать. И это знание одновременно является его величием и источником его страдания.

Ответить на это страдание можно двумя способами. Первый: бежать от свободы обратно в зависимость, подчинение, слияние с группой или вождём. Отказаться от индивидуальности в обмен на защищённость. Второй: принять свою свободу и одиночество как условия существования и искать подлинной связи с другими людьми и с миром, не растворяясь в них и не подчиняясь им.

Первый путь Фромм наблюдал вокруг себя с нарастающей тревогой. В Германии конца 1920-х годов массы людей с очевидным облегчением отдавали свою свободу тем, кто обещал взамен порядок, единство и смысл. Психология этого процесса казалась ему важнее любой политической или экономической теории, потому что без её понимания нельзя было ни предотвратить катастрофу, ни извлечь из неё урок.

Предотвратить не удалось. Урок он всё равно записал. Когда в 1933 году нацисты пришли к власти и Франкфуртский институт социальных исследований эвакуировался сначала в Женеву, а потом в Нью-Йорк, Фромм уехал вместе с ним. В чемодане лежали рукописи, в которых он пытался объяснить то, что только что произошло у него на глазах. Объяснить так, чтобы это никогда больше не застало врасплох.

Интересно, что Фромм в отличие от большинства психоаналитиков своего времени никогда не замыкался в клиническом кабинете. Он читал историков, экономистов, антропологов, философов, богословов. Он изучал дзен-буддизм и находил в нём психологические идеи, которые западная наука только начинала формулировать. Он переписывался с людьми самых разных взглядов и традиций, потому что был убеждён: вопрос о природе человека слишком важен, чтобы отдавать его на откуп одной дисциплине. Эта широта, которую одни называли энциклопедизмом, а другие отсутствием специализации, была не слабостью его метода, а его принципиальной чертой. Человека нельзя понять, смотря на него только под одним углом, словно через замочную скважину.