Ролло Мэй: смысл тревоги

Статья вторая из цикла «Ролло Мэй: психолог, не боявшийся тревоги»

Нью-Йорк, 1950 год. В книжных магазинах появляется увесистый том с неожиданным для психологической литературы названием: «Смысл тревоги». Не «Преодоление тревоги», не «Как избавиться от тревоги», не «Тревога и её лечение». Именно смысл. Автор, Ролло Мэй, с первых страниц даёт понять: он не собирается предлагать читателю способы избавиться от неудобного переживания. Он собирается объяснить, почему это переживание является одним из самых важных в человеческой жизни.

Американская психология 1950 года была увлечена другим. Бихевиоризм обещал объяснить поведение через стимулы и реакции. Психоанализ обещал освободить человека от власти бессознательного. Нарождавшаяся фармакология обещала химически нейтрализовать болезненные состояния. Везде была одна и та же логика: тревога является проблемой, которую нужно решить. Мэй пришёл с прямо противоположным тезисом, и это потребовало от него определённого мужества.

Книга писалась как докторская диссертация в Колумбийском университете и стала первой в Америке серьёзной академической работой, посвящённой тревоге как самостоятельному психологическому феномену, а не просто симптому невроза. Мэй собрал воедино философские идеи Кьеркегора и Тиллиха, клинические наблюдения психоаналитиков, данные антропологии и культурологии. Результатом стала книга, которую трудно отнести к какой-то одной дисциплине, и именно это сделало её столь влиятельной.

Тревога нормальная и невротическая

Центральным различием, которое Мэй проводил в книге, было различение между нормальной тревогой и невротической. Это разграничение казалось очевидным, но до Мэя никто не формулировал его с такой ясностью и не делал из него таких последовательных практических выводов.

Нормальная тревога, по Мэю, является пропорциональной реальной угрозе. Человек, узнавший о серьёзной болезни, тревожится. Студент перед важным экзаменом тревожится. Родитель за ребёнка, попавшего в опасную ситуацию, тревожится. Эта тревога адекватна реальности, она мобилизует человека, помогает ему сосредоточиться и действовать. Она не требует лечения, она требует внимания к тому, что её вызвало.

Невротическая тревога устроена иначе. Она непропорциональна реальной угрозе или возникает в ответ на угрозу воображаемую. Она парализует вместо того, чтобы мобилизовать. Она не помогает человеку справиться с ситуацией, а заставляет его избегать ситуаций, в которых тревога могла бы возникнуть. Невротическая тревога, по Мэю, является результатом неспособности человека встретиться с нормальной тревогой. Человек, который никогда не позволял себе переживать нормальную тревогу, не развил способность с ней справляться, и в результате любое напоминание об угрозе вызывает у него панику, несоразмерную реальной опасности.

Из этого следовал практический вывод, прямо противоположный господствовавшей терапевтической логике: если подавлять нормальную тревогу с помощью лекарств или психологических техник отвлечения, человек не становится здоровее. Он становится менее способным справляться с реальными угрозами, потому что его внутренний инструмент работы с угрозой, собственно тревога, атрофируется от неиспользования.

Тревога и свобода

Следующий шаг в рассуждении Мэя был философским, и именно он делал книгу чем-то большим, чем клиническое руководство. Опираясь на Кьеркегора, Мэй утверждал: тревога неотделима от свободы, и это не метафора, а психологический факт.

Существо без свободы выбора не тревожится. Животное, действующее по инстинкту, реагирует на угрозу страхом, но не тревогой. Страх имеет конкретный объект: вот опасность, от неё нужно убежать или её нужно победить. Тревога объекта не имеет или имеет объект неопределённый, размытый. Это переживание угрозы, которую нельзя точно локализовать и от которой нельзя просто убежать, потому что она связана с самой структурой человеческого существования.

Человек свободен выбирать, и именно поэтому он тревожится. Каждый выбор означает отказ от других возможностей. Каждое решение несёт в себе риск ошибки, за которую человек сам несёт ответственность. Каждое обязательство перед другим человеком означает уязвимость, потому что другой человек может уйти, измениться, умереть. Тревога является ценой свободы, и человек, полностью избавившийся от тревоги, либо не является свободным, либо обманывает себя относительно своего положения.

Это понимание переворачивало привычный взгляд на психологическое здоровье. Цель терапии не в том, чтобы помочь человеку достичь состояния, в котором он никогда не тревожится. Цель в том, чтобы помочь ему развить способность переносить нормальную тревогу, использовать её энергию конструктивно и не позволять ей перерастать в невротическую панику. Здоровый человек тревожится. Просто он умеет с этим что-то делать.

Почему это важно сегодня

Книга вышла в 1950 году, и с тех пор тревога только усилилась в культурном осознании. Тревожные расстройства стали одним из самых распространённых диагнозов в современной психиатрии. Индустрия борьбы с тревогой, включающая медикаменты, приложения для медитации, техники релаксации и десятки психотерапевтических подходов, превратилась в многомиллиардный рынок. Все они объединены одной логикой: тревога является проблемой, которую нужно решить.

Мэй предлагал другой взгляд, и с годами этот взгляд не устарел, а приобрёл новую актуальность. Культура, объявившая тревогу врагом, породила поколения людей, которые при малейшем её появлении немедленно ищут способ её заглушить, не задавая вопроса: а что именно она говорит мне сейчас? О чём важном она сигнализирует? Что в моей жизни находится под угрозой, и является ли эта угроза реальной?

Человек, разучившийся прислушиваться к своей тревоге, теряет важный навигационный инструмент. Он не знает, когда его жизнь идёт не туда. Он не чувствует, когда отношения, работа или образ жизни противоречат его подлинным ценностям, потому что сигнал, который должен был это сообщить, давно заглушён успокоительным или техникой дыхания.

Мэй не был против успокоительных и не призывал людей страдать. Он говорил о другом: прежде чем заглушить тревогу, стоит её выслушать. Она говорит что-то важное, и это важное имеет смысл понять, пока есть возможность что-то изменить.

«Смысл тревоги» переиздавался несколько раз и до сих пор читается как живой текст, а не как исторический документ. Это редкость для академической монографии, написанной более семидесяти лет назад. Книги, которые остаются живыми так долго, обычно касаются чего-то, что не меняется с течением времени: не конкретных методов лечения или диагностических категорий, а самой природы человеческого существования. Тревога как спутник свободы, как сигнал о том, что что-то важное поставлено на карту, как условие подлинной жизни, а не помеха ей, — это не изменится ни через десять, ни через сто лет.

Есть ещё одно измерение книги, которое часто остаётся в тени основной аргументации. Мэй писал её не только как учёный, но и как человек, лично переживший интенсивную тревогу в санатории. Это личное измерение придавало тексту особое качество: он не смотрел на тревогу снаружи, как на чужой феномен, требующий объяснения. Он писал изнутри опыта, знакомого ему по собственной биографии. И именно поэтому его описания тревоги — её текстуры, её логики, её парадоксальной связи с чем-то ценным — звучали убедительнее, чем академические определения, составленные по данным чужих клинических случаев.

Терапевты, работавшие по Мэю или вдохновлённые его идеями, описывали схожий опыт в работе с пациентами. Когда человек, обратившийся с тревогой, получал вместо немедленного предложения её снять приглашение сначала прислушаться к ней и понять, о чём она говорит, это нередко приводило к неожиданным открытиям. Тревога, оказывалось, говорила о неудовлетворительной работе, которую человек боялся менять. О браке, в котором ему было одиноко, но признать это казалось невозможным. О собственных желаниях, которые он давно перестал замечать, потому что они противоречили тому, чего ожидали от него другие. Заглушить тревогу в этих случаях означало заглушить единственный сигнал, который мог привести к реальному изменению.

Мэй дожил до восьмидесяти пяти лет и работал как терапевт и автор почти до конца. Его последние интервью отличались той же ясностью и той же готовностью говорить о неудобных вещах прямо, которая была присуща его книгам. Человек, написавший о смысле тревоги в пятьдесят, не отрёкся от этих идей в восемьдесят. Если что и изменилось, так это убеждённость: жизнь, прожитая с открытыми глазами, подтверждала его правоту снова и снова.