Ролло Мэй: любовь и воля

Статья третья из цикла «Ролло Мэй: психолог, не боявшийся тревоги»

Нью-Йорк, 1969 год. Америка переживает сексуальную революцию. На улицах — демонстрации, в университетах — бунт, в культуре — ощущение, что всё старое рушится и всё новое возможно. Сексуальная свобода провозглашается освобождением человека от лицемерных викторианских ограничений. Психологи в большинстве своём либо приветствуют это, либо осторожно молчат.

Ролло Мэй публикует книгу «Любовь и воля» и говорит нечто, против чего восстаёт весь дух эпохи: сексуальная свобода без любви и без воли не освобождает человека. Она опустошает его. Общество, сделавшее секс доступным и лишённым обязательств, не решило проблему человеческого одиночества. Оно создало новую его форму, более изощрённую и более трудно диагностируемую, чем прежняя.

Книга стала бестселлером и скандалом одновременно. Одни называли Мэя ретроградом, не понимающим освободительного значения сексуальной революции. Другие, особенно терапевты, работавшие с реальными людьми в реальных кабинетах, говорили: он описал именно то, что мы видим каждый день, только до сих пор не знали, как это назвать.

Демоническое в любви

Мэй начинал книгу с понятия, которое сразу давало понять: это не будет ни романтической апологией любви, ни её циничным разоблачением. Он вводил понятие демонического, понимая под ним не нечто злое в бытовом смысле, а ту первичную жизненную силу, которая является источником и созидания, и разрушения одновременно.

Любовь, утверждал Мэй, содержит в себе демоническое начало. Она не является тихим, безопасным, уютным переживанием. Она захватывает человека, выводит его за пределы обычного существования, делает его уязвимым так, как ничто другое. Именно поэтому люди её одновременно ищут и боятся. Именно поэтому культура так много говорит о любви и так редко встречается с ней по-настоящему.

Сексуальная революция, по Мэю, была попыткой получить доступ к этой первичной силе, минуя уязвимость, которую она несёт. Если секс доступен без обязательств, без привязанности, без риска быть отвергнутым или потерянным, тогда можно получить часть того переживания, которое даёт любовь, не платя её цену. Это казалось освобождением. На деле оказывалось ловушкой.

Пациенты, которых Мэй видел в те годы, всё чаще описывали один и тот же парадокс: секса стало больше, а близости — меньше. Физическая доступность партнёра не создавала ощущения подлинной встречи с другим человеком. Напротив, она нередко делала эту встречу ещё менее возможной, потому что физическая близость без эмоциональной уязвимости становилась способом избежать настоящего контакта, имитируя его.

Четыре вида любви

Мэй опирался на древнегреческое различение четырёх видов любви, которое он считал более точным, чем любая современная типология.

Первый вид — эрос, созидательная сила, стремление к слиянию, к полноте, к преодолению разделённости. Именно эрос делает любовь такой мощной и такой опасной: он хочет не просто обладания, а подлинного соединения, которое невозможно без полного присутствия обоих людей.

Второй вид — филия, дружба, привязанность, основанная на общем опыте и взаимном уважении. Любовь, которая растёт со временем, а не вспыхивает мгновенно. Именно она, по Мэю, даёт отношениям устойчивость, которую одного эроса недостаточно обеспечить.

Третий вид — сторге, нежность, забота, родительская любовь, любовь к тому, что мало и уязвимо. Она не требует взаимности в полном смысле слова, потому что её источник не в получении, а в даянии.

Четвёртый вид — агапе, любовь как забота о благе другого независимо от собственной выгоды. Не сентиментальная благожелательность, а активная ответственность за другого человека, не обусловленная тем, что он даёт взамен.

Проблема сексуальной революции, как её видел Мэй, состояла в том, что она редуцировала любовь к её физическому измерению, отделив его от остальных трёх видов. Эрос без филии, без сторге, без агапе превращается в нечто принципиально иное: в погоню за интенсивностью переживания ради самого переживания, без связи, без заботы, без ответственности. Это не свобода. Это особая форма одиночества, которая маскируется под противоположное.

Воля как условие любви

Вторая часть книги, посвящённая воле, была для Мэя не менее важной, чем первая. Воля в его понимании — это не упрямое усилие, не подавление желаний ради долга. Воля — это способность выбирать и нести ответственность за этот выбор.

Американская культура 1960-х годов была охвачена культом спонтанности. Делай что хочешь, следуй своим желаниям, не позволяй никаким обязательствам ограничивать твою свободу. Мэй видел в этом симптом, а не лекарство. Человек, живущий только в режиме спонтанности, не развивает воли. Он реагирует на стимулы, но не действует из собственного центра. Он движется по поверхности переживаний, не углубляясь ни в одно из них достаточно долго, чтобы оно стало чем-то настоящим.

Любовь требует воли, потому что она требует выбора: выбора этого человека, этих отношений, этой уязвимости. Без воли любовь остаётся набором приятных ощущений, которые появляются и исчезают, не оставляя ничего прочного. С волей она становится основой, на которой строится что-то, способное пережить неизбежные трудности и разочарования.

Мэй не романтизировал обязательства и не призывал людей оставаться в несчастливых отношениях из чувства долга. Он говорил о другом: способность брать на себя обязательства и нести их — это не ограничение свободы, а её зрелое проявление. Человек, неспособный ни к какому обязательству, не является более свободным. Он является менее развитым, потому что свобода без воли — это не свобода, а дрейф.

Что книга говорит сегодня

«Любовь и воля» вышла более пятидесяти лет назад. С тех пор возможности для случайного секса стали ещё более доступными, технологии свидания изменились до неузнаваемости, а одиночество среди молодых людей в развитых странах достигло, по данным исследований, уровней, которые специалисты называют эпидемией.

Мэй не предвидел смартфонов и приложений для знакомств. Но механизм, который он описывал, оказался точным независимо от технологического контекста. Доступность без присутствия, контакт без близости, физическое соединение без эмоциональной уязвимости создают не удовлетворённость, а её имитацию, которая на время заглушает потребность в подлинной близости, но не утоляет её.

Его книга остаётся одной из немногих работ по психологии любви, которая не обещает простых решений и не предлагает техник. Она предлагает нечто менее удобное и более ценное: понимание того, почему любовь трудна, почему она требует большего, чем влечение и хорошее настроение, и почему именно эта трудность делает её тем, чем она является.

Ролло Мэй написал книгу против течения своего времени и оказался правее, чем казалось современникам. Это случается с теми, кто смотрит на человека достаточно внимательно и достаточно честно, чтобы сказать то, что видит, даже когда это не совпадает с тем, что принято говорить.

Интересно, что сам Мэй в личной жизни прошёл через несколько серьёзных отношений, включая развод, и никогда не притворялся, что тема любви даётся ему легко. Он писал о любви как человек, знающий её трудность не только теоретически. Это делало его тексты свободными от той слащавости, которая нередко портит психологические книги на эту тему. Он не обещал, что правильное понимание любви сделает её простой. Он говорил: понимание делает её возможной. Это другое обещание, более скромное и более честное.

Среди терапевтов, читавших «Любовь и волю» в год выхода, было много таких, кто узнавал в описаниях Мэя своих пациентов с пугающей точностью. Молодые люди, имеющие множество партнёров и не испытывающие ни к одному из них ничего, кроме краткого интереса. Люди, избегающие любых обязательств под предлогом свободы и при этом страдающие от глубокого одиночества, которое не могут объяснить. Люди, путающие интенсивность переживания с его глубиной и разочаровывающиеся, когда интенсивность проходит, а глубины не оказывается. Мэй описывал не патологию отдельных людей, а культурный симптом, и именно поэтому его диагноз звучал так узнаваемо для столь многих.

Книга заканчивается без торжественных выводов и без рецептов. Мэй был слишком честным мыслителем, чтобы предлагать простые решения там, где их нет. Он предлагал другое: взгляд на любовь как на нечто, требующее всего человека целиком, его тела и его воли, его уязвимости и его мужества, его желания и его ответственности. Взгляд, при котором нельзя получить настоящую близость, оставаясь в безопасности. При котором риск является не досадным побочным эффектом любви, а её необходимым условием. Это неудобная правда. Но у Мэя не было привычки делать правду удобнее, чем она есть.