Франц Александер: семь болезней от нервов

Статья вторая из цикла «Франц Александер: психолог, услышавший тело»

Когда в 1950 году вышла книга «Психосоматическая медицина», многие врачи открыли её с заранее заготовленным скептицизмом. Они ожидали увидеть очередные рассуждения о том, как нервы влияют на здоровье, — утверждение очевидное, но бесполезное без конкретики. Вместо этого они нашли нечто неожиданное: подробную, клинически выверенную карту связей между определёнными психологическими конфликтами и  конкретными заболеваниями.

Александер не говорил в общем. Он говорил точно: определённый тип конфликта  отражает определённую болезнь. Вот механизм, вот клинические наблюдения, вот закономерность, которую можно проверить. Для медицины того времени это было принципиально новым языком для разговора про связь тела и психики.

Семь заболеваний, которые он описал, были не случайным набором. Это были болезни, встречавшиеся в его практике чаще всего и создавшие наиболее устойчивые психологические паттерны: язва желудка и двенадцатиперстной кишки, гипертоническая болезнь, бронхиальная астма, ревматоидный артрит, нейродермит, гипертиреоз и язвенный колит. За каждой из них, по наблюдениям Александера, стоял свой специфический конфликт — не просто «стресс», а вполне конкретная внутренняя ситуация, которую человек не мог разрешить.

Язва: цена подавленного желания

Пациенты с язвой желудка, которых Александер наблюдал годами, были очень разными людьми по возрасту, социальному положению, со своими историями. Но внутри каждого из них он обнаруживал похожую конструкцию: сильное желание получить заботу, поддержку, зависимость от другого человека и одновременно острый стыд за это желание.

Эти люди не позволяли себе просить о помощи. Они держались независимо, нередко выглядели успешными и самодостаточными, но внутри переживали хроническую неудовлетворённость, которую не давали себе признать даже наедине с собой. Желудок реагировал на это по-своему: повышенная кислотность, которая в норме нужна для переваривания пищи, начинала работать вхолостую, переваривая стенки органа.

Тело буквально пыталось «переварить» то, что не давалось в психологическом смысле, и расплачивалось за это язвой. Александер описывал этот механизм не как метафору, а как физиологическую реальность, подкреплённую клиническими данными.

Гипертония: гнев, который некуда выпустить

С гипертонией картина была иной, хотя столь же узнаваемой. Пациенты с хронически повышенным давлением нередко оказывались людьми, накопившими внутри огромное количество подавленного гнева. Они не скандалили, не хлопали дверями, не говорили резких слов — они были вежливы, сдержанны, иногда даже подчёркнуто корректны в общении. Но под этой поверхностью годами кипело что-то, что не находило выхода.

Гнев — это физиологически активное состояние. Он готовит тело к действию: учащает пульс, повышает давление, мобилизует мышцы. Когда действие следует, напряжение разрешается. Когда действие снова и снова откладывается или запрещается, сосудистая система продолжает работать в режиме мобилизации, и давление перестаёт возвращаться к норме самостоятельно. Гипертония, по Александеру, во многих случаях была не болезнью сосудов как таковых, а болезнью невысказанного.

Астма и страх потерять близкого

Бронхиальная астма давала, пожалуй, самую поэтически точную картину из всех семи. Александер обнаружил, что многие его пациенты с астмой переживали острый, часто неосознанный страх разлуки — с матерью, с партнёром, с тем человеком, рядом с которым дышалось легче в самом прямом смысле этого слова.

Приступы астмы нередко случались именно тогда, когда угроза разлуки становилась особенно ощутимой: перед отъездом близкого человека, в моменты конфликта, в ситуациях, где привязанность казалась под угрозой. Дыхание — это первое, что мы делаем, появившись на свет, и последнее, что прекращается. Александер видел в астматическом спазме телесное выражение самого древнего страха: остаться без того, без кого не выжить.

Остальные четыре и общий принцип

Ревматоидный артрит он связывал с хроническим подавлением агрессивных импульсов — не гнева, направленного на конкретного человека, а более диффузного напряжения, которое мышцы и суставы буквально брали на себя, становясь твёрдыми и болезненными. Нейродермит часто сопровождал людей, жаждавших физического контакта и близости, но не позволявших себе их получить: кожа, буквально граница между человеком и миром, воспалялась там, где этот контакт был запрещён изнутри. Гипертиреоз нередко встречался у людей, живших в хроническом страхе смерти или катастрофы и реагировавших на него ускорением всех процессов — как будто тело пыталось успеть как можно больше, пока не стало слишком поздно. Язвенный колит же оказывался связан с переживанием безнадёжности и утраты — ощущением, что что-то ценное потеряно безвозвратно.

При всём разнообразии этих картин Александер видел за ними один и тот же принцип. Тело берёт на себя то, что психика не может вынести в одиночку. Это не слабость и не патология характера — это способ выжить в ситуации, где прямое выражение переживания по какой-то причине невозможно. Ребёнок, которому запрещено злиться, не перестаёт злиться — он перестаёт это замечать. Взрослый, которому стыдно просить о помощи, не перестаёт в ней нуждаться — он перестаёт об этом думать. Тело при этом продолжает знать всё.

Что искал Александер

Конкретные связи, которые описывал Александер, впоследствии неоднократно уточнялись, дополнялись и оспаривались. Современная медицина не принимает его классификацию буквально — слишком много факторов влияет на возникновение любого из этих заболеваний, чтобы свести их к единственному психологическому механизму. Это сам Александер признавал и никогда не претендовал на то, что нашёл единственную причину болезни.

Но принцип, за которым он охотился, оказался верным. Хронический эмоциональный конфликт влияет на здоровье органов — это сегодня не гипотеза, а хорошо задокументированный факт. Психонейроиммунология — наука о связях между психическими состояниями, нервной системой и иммунитетом — подтвердила многое из того, о чём Александер писал на основе клинических наблюдений, не имея доступа к современным инструментам исследования.

Семь болезней, описанных в его книге, стали точкой отсчёта для целого направления в медицине. Не потому что он сказал последнее слово, а потому что он дал коллегам язык для разговора, который до него был невозможен.

Пациентам, которых он описывал в книге, было не до теоретических споров о доказательной базе. Им было больно. И когда в терапии удавалось добраться до конфликта, который тело так долго держало вместо них, — боль нередко отступала. Не всегда, не у всех и не навсегда. Но достаточно часто, чтобы Александер продолжал верить в то, что делает.

Есть в этой книге одна особенность, которую легко упустить, читая её как медицинский текст. Александер писал о болезнях, но думал о людях. За каждым клиническим случаем в книге стоит живой человек с конкретной историей — человек, который не был «гипертоником» или «астматиком», а был кем-то, кто очень долго нёс в себе нечто невыносимое и не знал, куда это деть. Именно этот взгляд на болезнь как на послание, а не как на поломку, делает книгу читаемой даже сегодня, спустя семьдесят лет после выхода, когда медицина ушла далеко вперёд в понимании физиологических механизмов.

Его коллеги-психоаналитики нередко упрекали его в том, что он слишком увлечён телом и недостаточно занимается глубинами бессознательного. Врачи-соматики упрекали в противоположном — будто он слишком увлечён психологией и недооценивает биологические факторы. Александер находился ровно посередине и не испытывал особого дискомфорта: он считал, что именно это положение и позволяет видеть скарытое от одних и от других. Человек устроен так, что разделить его на тело и психику можно только в учебнике. В жизни они работают вместе и болеют тоже вместе.

Вклад в современную медицину

Книга «Психосоматическая медицина» переиздавалась несколько раз и переведена на многие языки. Она до сих пор входит в рекомендованные списки чтения для студентов медицинских факультетов в ряде университетов — не как исторический документ, а как живой текст, задающий вопросы, которые остаются актуальными. Что именно тело хочет сказать этим симптомом? Что человек не может или не позволяет себе выразить иначе? Эти вопросы Александер поставил в 1950 году. Медицина отвечает на них до сих пор.

Для практикующего психолога или врача эта книга остаётся ценной прежде всего какпересмотр точки внимания. Не «что сломалось», а «о чём это говорит». Не «как заглушить симптом», а «что стоит за ним». Александер не предлагал отказаться от медикаментов или хирургии: он предлагал добавить к ним вопрос, без ответа на который лечение нередко оказывается неполным. Этот вопрос прост по форме и бесконечно сложен по содержанию: что происходит в жизни этого человека?