Эрик Эриксон. Индейцы и белые дети

Южная Дакота, 1938 год.

Эриксон едет на поезде в резервацию племени сиу. За окном тянется бесконечная равнина, ничего похожего на Вену или Бостон, где прошли его последние годы. Он везёт с собой блокноты, карандаши и вопрос, который не даёт ему покоя с тех пор, как он начал работать с детьми: насколько универсально то, что он видит в своих пациентах? Является ли детское развитие, которое он изучал по венским и бостонским детям, общечеловеческим процессом или продуктом конкретной культуры?

Психология того времени в большинстве своём не задавалась этим вопросом. Она описывала норму развития, опираясь на данные, собранные преимущественно в западных городских условиях, и молчаливо предполагала, что эта норма является универсальной. Эриксон сомневался. Человек, выросший между двумя культурами и не принятый ни одной из них, умел замечать, что считающееся само собой разумеющимся в одном мире вовсе не является таковым в другом.

В резервации его встретили настороженно. Белый человек с блокнотом, приехавший изучать их детей, не вызывал особого доверия. Эриксон не торопился. Он просто жил рядом, наблюдал, разговаривал через переводчика, смотрел, как матери обращаются с младенцами, как дети играют, как взрослые объясняют молодым, кто они и какое место занимают в мире.

Что он увидел у сиу

Воспитание детей у сиу отличалось от того, что Эриксон видел в американских белых семьях, принципиально. Младенцев кормили грудью по первому требованию, без расписания и без ограничений. Отлучение от груди происходило поздно, мягко, без принуждения. Детям позволяли исследовать окружающий мир с большой свободой, не ограничивая их постоянными запретами и предостережениями. Физическое наказание было редкостью. Старшие дети заботились о младших как о естественной части жизни, а не как о навязанной обязанности.

При этом сиу не были людьми без ограничений и без дисциплины. Их воспитание формировало вполне определённый тип личности: человека, глубоко связанного с сообществом, готового к суровым условиям жизни охотника, способного переносить лишения без жалоб. Просто путь к этому результату был совершенно иным, чем тот, которым шла белая Америка.

Эриксон увидел: одни и те же стадии детского развития — формирование доверия, автономии, инициативы — проходятся по-разному в разных культурах, и каждая культура настраивает этот процесс в соответствии с тем типом взрослого человека, который ей нужен. Это не означало, что все культуры одинаково хороши или плохи в своих воспитательных практиках. Но это означало, что психологическая норма не может быть выведена из опыта одной культуры и применена ко всем остальным без серьёзных оговорок.

Несколько лет спустя он повторил этот опыт с племенем юрок в Северной Калифорнии. Юрок жили совершенно иначе, чем сиу: рыбаки, а не охотники, с другой экономикой, другим устройством семьи, другим отношением к телу и к желаниям. И их воспитательные практики были другими. Там, где сиу кормили грудью щедро и без ограничений, юрок практиковали довольно раннее и жёсткое отлучение. Там, где сиу воспитывали будущих охотников с их культом выносливости и свободы, юрок воспитывали будущих рыбаков с их культом терпения, накопления и осторожного отношения к ресурсам.

Культура и характер

Наблюдения у сиу и юрок привели Эриксона к выводу, который он развивал на протяжении всей дальнейшей карьеры: характер человека формируется не только семьёй и не только биологическими факторами, но и культурой в широком смысле, включая её представления о теле, о времени, о том, чего следует желать и чего опасаться.

Это звучит сегодня почти банально, потому что идея культурной обусловленности психики давно стала частью общего образования. Но в конце 1930-х годов, когда психоанализ описывал универсальные стадии развития, опираясь исключительно на венских и нью-йоркских пациентов, а академическая психология в большинстве своём даже не ставила вопроса о культурных различиях, это было нетривиальным утверждением.

Эриксон не был антропологом и не претендовал на строгость этнографического исследования. Его поездки к сиу и юрок дали ему прежде всего клинический материал для размышления, а не репрезентативные данные для статистического анализа. Но именно это сочетание клинической наблюдательности с готовностью выйти за пределы привычной культурной среды позволило ему увидеть то, чего не замечали коллеги, никогда не покидавшие своих кабинетов.

Книга «Детство и общество», вышедшая в 1950 году и включавшая главы о сиу и юрок наряду с теорией восьми стадий, стала одной из самых читаемых книг по психологии своего времени. Она открыла психологии дверь в антропологию, показав, что понять человека невозможно без понимания культуры, которая его сформировала, и что культура — это не просто фон для психологических процессов, а их активный участник.

Что осталось от этих поездок

Эриксон вернулся из резерваций изменившимся. Не потому что открыл идеальное общество или нашёл правильный способ воспитывать детей. А потому что получил живое подтверждение идеи, которая прежде была для него скорее интуицией, чем доказанным тезисом: то, что мы считаем нормальным, является нормальным только в контексте конкретной культуры и конкретного исторического момента.

Для человека, который сам всю жизнь существовал между культурами, это было не просто профессиональным открытием. Это было личным подтверждением: его собственный опыт не-принадлежности, его двойное отчуждение в детстве, его постоянное нахождение на границе между мирами было не патологией и не несчастьем, а позицией, дающей особый угол зрения. Человек, которого ни одна культура не принимает полностью своим, видит границы этих культур острее, чем тот, кто погружён в одну из них с рождения.

Сиу дали Эриксону не только материал для книги. Они дали ему подтверждение того, что стоит доверять собственному опыту маргинальности как источнику знания, а не только как источнику боли. Мальчик, которого дразнили и те и другие, вырос в человека, умеющего видеть то, что невидимо изнутри любой одной системы. Это умение, в конечном счёте, и сделало его одним из самых оригинальных психологов двадцатого века.

Интересно проследить, как эта поездка повлияла на его язык. До встречи с сиу и юрок Эриксон писал преимущественно в рамках психоаналитической традиции, пусть и расширяя её. После — его тексты приобрели новое измерение: он начал постоянно оговаривать культурный контекст там, где другие аналитики писали как об универсальном. Это делало его тексты одновременно сложнее и честнее: сложнее, потому что требовали большего числа оговорок и уточнений, честнее, потому что не претендовали на абсолютность там, где её не было.

Несколько десятилетий спустя, когда кросс-культурная психология стала самостоятельной дисциплиной с собственными журналами и конференциями, исследователи этой области нередко называли Эриксона одним из своих предшественников. Он не был методологически строгим кросс-культурным исследователем в современном смысле. Но он первым среди клинических психологов его поколения серьёзно поставил вопрос: а что если то, что мы считаем нормой, является лишь одной из возможных норм? Этот вопрос, заданный в равнинах Южной Дакоты в 1938 году, оказался продуктивнее многих более строго сформулированных гипотез.

Дети сиу, которых он наблюдал, выросли в мире, который изменился радикально за последующие десятилетия. Резервации были интегрированы в американскую экономику, традиционный уклад разрушен, язык и обычаи вытеснены. Эриксон следил за этими изменениями с болью и писал о потере культурной идентичности как о психологической травме не менее серьёзной, чем индивидуальная. Целый народ, лишённый ответа на вопрос о том, кто он и чему принадлежит, переживает коллективный кризис идентичности. Это наблюдение перекликалось с его личным опытом мальчика, которому не нашлось места ни в одном из миров его детства, и придавало ему особую весомость.

Поездка к сиу состоялась в 1938 году, когда Эриксону было тридцать шесть лет. К этому времени он уже несколько лет жил в Америке, уже стал Эриксоном, уже преподавал в Гарварде. Но именно в этой поездке что-то окончательно встало на место. Человек без корней, всю жизнь искавший принадлежности, обнаружил, что его сила именно в отсутствии единственной принадлежности. Он мог смотреть на сиу глазами, не замутнёнными ни европейским снобизмом, ни американским самодовольством. Он мог видеть их детей как детей, а не как экзотических представителей низшей культуры. И именно этот взгляд открыл ему то, что закрыто для людей, уверенных в том, что их способ жить является единственно правильным.